я сид. мне 18, я уставший, больной и веду себя отвратительно.


у меня практически нет жизни.

я делаю вещи, которые мне отвратительны.

ты тоже, да?




tumblr_01 l tumblr_02 l mal l lastfm



URL
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
23:03 

-

a child is nothing without hate
сегодня как-то резко ощутился тот факт, что мне совсем нечего сказать на каком-то более-менее глобальном уровне.
надеюсь, тиджей и амал удовлетворительно сделают это вместо меня.

17:03 

(3)

a child is nothing without hate
как я мог не замечать того, насколько алексеюшка был красивый?
"странно. он казался бессмертным"

@темы: снегота!

17:00 

(2)

a child is nothing without hate
я тихо но твердо сказал:
мир вовсе не рвотное —
и мордой уткнулся в обводный канал.

@темы: снегота!

17:00 

(1)

a child is nothing without hate
умчался...
уездный гвоздь — в селезенку!
и все ж — живу!
уж третью пятидневку
в слякоть и в стужу
— ничего, привыкаю
хожу на службу
и даже ежедневно
что-то дряблое
обедаю с
кислой капусткой.
имени ее не произношу.
живу молчальником.
стиснув виски,
стараюсь выполнить
предотъездное обещание.
да...так спокойнее —
анемильником...
занафталиненный медикамен —
тами доктор
двенадцатью щипцами
сделал мне аборт памяти..

@темы: снегота!

04:27 

bol'shaya_stirka.exe

a child is nothing without hate
снег возле рынка, говорит мне. снег возле рынка выпал, и я видел, как все эти овощи попрятали в маленькие пакеты, а пакеты засунули, значит, в багажники. и уехали. однажды тебя тоже спрячут, говорит, надо только, чтобы снег правильно выпал. кровать здесь стоит, как операционный стол, точно тебе говорю. спрячут в пакет, возьмут большой нож и будут тебя чистить, тебя будут долго чистить и резать, а всё, что не нужно, выбросят в мусоропровод, а оно возьмёт, и начнёт катиться обратно. получается, в таком случае, что тобой сплюнут, и от тебя останется лужа, и кому-то нужно будет разводить в белом тазике мыльную воду и аккуратно тебя смывать. какая-то очень маленькая получается большая стирка.

снег на проспекте выпал вчера, и улицы взяли и заскользили. знаешь, сколько по ним спускалось людей? я их спросил, и куда вы думаете от этого уходить, а они все навалом сползаются вниз и повторяют: рядом вокзал, очень удобно. спешили очень. бегут от снега, как от последнего мора; у кого не хватило места или чего-то ещё на билет, те всё равно выходят на перроны и лезут под поезд. ну не умирать же им там, просто хватаются за колёсики и вот так и едут, пусть даже не целиком, обнимают свои пакетики, кто, чем может, и едут. все слышали, что там много чего отвалилось.

говорит, я тебя видел вчера на улице, когда снег выпал. ты там стоял на проезжей части, и я думал ещё спросить тебя, почему ты там взял и застрял. как будто залез под какую-то сломанную текстуру, но потом ты мне сам сказал. сказал, что ты очень устал, и тебе бы просто взять и разучиться двигаться. а двигалось всё как растекается по бумажке лужа жидкого клея, как когда переворачиваешь в руках бутылку с шампунем, как когда перемешиваешь в каструле пачку фруктового желатина.

что приходило со снегом? на каждый этаж было по два корридора, в каждом из них по четыре окна, каждое окно - четыре стороны, у каждой стороны - пороллоновая полоска, по одной чугунной батарее на каждое окно. и вокруг - тесно - клетчатые ветровки и джинсы трубой. батарея - за головой, пальцы - на голове, голова - на батарее. на пол натекает красная лужица, говорят, ну и много же этой жижи пузырится под твоим черепом. нужно было как можно скорее начинать слизывать с пальцев, чтобы они не липли друг к другу. потом - более 700 шагов, некоторые из них вдоль рынка, все - снег и что-то капает из-под шапки снег и что-то капает из-под шапки снег и капает из-под шапки. мама, слушай, я снова пролил чуть-чуть своей головы в овощном павильоне.

вчера возле рынка выпал снег. и люди были готовы разделать и замариновать что-угодно. я видел, как кто-то бил ножом по сугробам; вскрывал ржавым штопором электрические щитки, трогал все выключатели; все, что воспринималось стеклянным и острым, воспринималось спасением. никто никого не трогал, но все потрошили снег. я видел людей на фонарных столбах, которые жгли себе руки и трясли ими над головой - они отпугивали холеру, которая раскачивалась вокруг них, как рваная белая штора. ты говорил нам всем - не забывайте слизывать с пальцев.

очень давно совпадало так, что со снегом была ещё девочка. я хорошо помню, как ты рассказывал нам о ней. это у неё был красный лакированный портфель. она спрашивала, мол, лапки у тебя чего такие холодные. ты куда это смотришь постоянно. и ты думал: вот бы тебе новые лапки, вот бы не было так стыдно и рвотно. на обочине слева огромной лопатой сгребали остатки снега - на него поналипала грязь и размокшие окурки; снег комками падал в канаву, смешивался с густой тротуарной слякотью, раскатывался под большими жужжащими колёсами грузовика. здесь не оставалось больше ничего белого. девочка снова говорит, подожди здесь - я возьму что-то перекусить, ну и пойдём; и засовывает пальцы под твой капюшон. стошнило, пошёл снег.

вчера я был на площади, и видел, как там выпал снег. я видел, как люди хватали полуразбитые бутылки и банки и пытались отловить в них кусочки заразы; я видел, как они избегали земли под своими ногами и боялись наступать в собственные следы. я вижу это сейчас. человек с подожженной ладонью утверждал, что, если он все правильно понимает, то эти тучи нужно просто содрать, как загноившийся пластырь. снег затвердевал паклей на всех козырьках и фонариках. естественно, он блестел, но явно не так, как блестят монетки в заднем кармане, это было не то же самое, что упаковочная фольга. все мы знали - это сукровица на чьей-то огромной ране. ты говорил нам всем - не оставляйте ничего белого. ты говорил нам всем - это просто вода, в которой нас будут стирать. кто бы подумал, что они начнут тебя замечать.

что началось вместе со снегом? я говорю: усталость. мы говорим: все, что тогда началось, взвыло как брошенная собака, и не замолкало с тех пор. ты говоришь: я родился в четыре утра. я говорю: я знаю, что это была за трещина - это первая мысль, с которой нам приходилось рождаться. мы говорим: острые вещи, грязные вещи, ржавые вещи - так ты продолжаешь существовать. ты говоришь: я помню, что они говорили, когда говорили обо мне. я говорю: все мы однажды открыли глаза впервые. мы говорим: есть то, что мы видим, когда знакомимся с существованием. ты говоришь: они усаживают всех в гостиной, выносят в центр стола огромный телячий стейк, бьют столовым ножом по бокалам. я говорю: и говорят. мы говорим: ровно три года назад, когда наш малыш впервые появился на свет. ты говоришь: шёл снег.

вчера люди на улице были облегчены. они сели между прилавками; между ступеньками; между столбами; сквозь забор с колючими проводами и взяли друг друга за руки. наконец-то, восклицают они, теперь мы знаем, кто нас уничтожил, и мы знаем, кто нас спасёт. девочка-красный-портфель открывает рот и ловит снег языком.

снег продолжал идти, такова его природа. кто же разучит двигаться снег. на дверь в подъезде поставили огромный железный замок, и он кряхтел каждый раз, когда его кто-то двигал. кто будет прыгать через скамейки вместе с другими детьми. кто будет искать в кустах зажигалки вместе с другими детьми. кто будет прыгать бить веточкой обледеневший ручей вместе с другими детьми. другие дети. ты в это время заблудишься посреди рынка - ты кричал полчаса, а потом впервые увидел над собой что-то по-настоящему мёртвое. всё внутри тебя стало заметно больше, когда ты столкнулся с этим; как будто внутри тебя на веревочках дергалась охапка резиновых шариков. ты в это время будешь смотреть на то, как мама упаковывает свою самую дорожную сумку и уходит; говорит, что это пора попрощаться. кряхтит замок. кряхтит замок. а теперь пора сказать: привет, я так рад, что всё снова так же плохо, как было раньше, но теперь мы снова будем барахтаться в этом вместе. кряхтит замок. бумажная вертушка раскручивается на люстре; папа говорит, что им всем очень одиноко, и следующие пару месяцев ты будешь смотреть на другую вертушку. кряхтит замок. я люблю тебя. ты проваливаешься в сугроб.

снег заметал их ботинки. так получилось, что люди открыли глаза, как это бывает у всех впервые, и узнали чуть больше, чем мор и холеру. горло - твое, рука - чужая, рука - горло. ты помнишь, что первый снег, с которым ты встретился, падал резкими толчками и напоминал размокшие хлебные крошки; как будто кто-то знал, как голоден ты будешь к жизни, и вытряхнул для тебя свою хлебницу.

ты говоришь: вам понадобятся ножи. они точат их о собственный позвоночник. смотри, сколько в тебе усталости. они больше не будут бояться снега, как мора, они расправятся с ним как справляются с грязным пятном.

замок поменяли спустя пять лет. эти пять лет сделали с тобой что-то по-настоящему мёртвое. я говорю: у тебя была куча возможностей чувствовать себя человеком. мы говорим: у тебя есть все причины чувствовать себя стервятником. ты говоришь: вот бы мне новые лапки. я говорю: я помню, как ты их жёг. мы говорим: мы помним все уродливое, и это все, что у тебя осталось. ты говоришь: однажды я дал человеку погладить меня по затылку. я говорю: очень плохой щенок. мы говорим: все руки, которые ты знал, были кормящими. ты говоришь: однажды я делал красивые вещи. я говорю: это просто вторая пасть. мы говорим: которая ест тебя изнутри. ты говоришь: я пытался испытывать. я говорю: стыд. мы говорим: злоба. ты говоришь: я пытался выговорить слова. я говорю: на что они были похожи. мы говорим: на кряхтящий замок. ты говоришь: кем я оказался в конце концов. я говорю: мор. мы говорим: острые вещи, грязные вещи, ржавые вещи.

ты бы знал, какую лужу ты оставил после себя. из канавы выбились мыльные ручейки. мы бежали вдоль них всё утро.

00:26 

a child is nothing without hate
1
я дивився телевізор. я пив колу у барі. чотири сни поспіль я бачу:
ти обпікався, от-от згориш, ти досі гориш.
я дивився телевізор. я пив колу у барі. я випив чотири коли,
чотири сни поспіль.

ось ти. у солом*яному будинку, годуєш солом*яного пса. ти хотів собі трохи
пригод. отож я сказав влаштовуй собі пригоду
солома от-от згорить, солома досі горить. ось ти, на екрані телевізора,
говориш стеж за мною, дивись. просто дивись.

2
чотири сни поспіль, чотири сни поспіль, чотири сни поспіль,
впасти собі ось там. я хотів падати прямо там, але знав
ти мене не спіймаєш тому що ти мертвий. я проковтнув подріблений лід,
роблячи вигляд, що це було скло, ти мертвий. прах до праху.

ти хотів бути кремованим, отож ми тебе кремували, ти також хотів пригод,
отож я кинувся бігти. і знав, що ти мене не спіймаєш.
ти - лихоманка, з котрою я вчуся жити, і все відбувається
на неправильному кінці надто тривкого тунелю.

3
я прокинувся зранку і не хотів нічого, не зробив нічого,
не зміг би зробити в будь-якому випадку.
я просто лежав, слухаючи як кров лилася в мені, і в цьому
ніколи не було сенсу. ні в чому не було.

і я не можу їсти, не можу спати, не можу сидіти спокійно, не можу більше лагодити речі і я прокидаюся
і прокидаюся і ти все ще мертвий, ти під моїм столом, ти все ще годуєш
клятого пса, ти ріжеш кімнату навпіл.
все одно. годуй його все одно. спалюй будинок дотла.

4
не те щоб я звинувачував тебе у смерті, але светра свого ти назад не отримаєш.
отже, кажу, тепер, коли у нас є мерці, що ми будемо з ними робити?
ось тобі чорний пес, ось тобі білий пес, залежить від того, якого ти годуватимеш,
залежить від того, з яким клятим псом тобі доводиться вчитися жити.

5
ось ми,
у неправильному тунелі, гори, о, гори, тут холодно, я повністю
вдягений, тут дощить, не повинно було дощити. іде сніг
на екрані телевізора, пейзаж повен снігу, він падає з неба (такого кольору, наче горить).

проте дякую. дякую, що називав це небо блакитним.
тепер можеш трохи поспати, кажеш. зараз ти можеш поспати. ти це сказав.
мені снився сон, в якому ти це сказав. дякую за те, що ти це сказав.
ти не повинен був.

18:12 

a child is nothing without hate
в последнее время моя потеря концентрации и самообладания достигла какого-то действительно пугающего уровня. и я говорю не о той потере самообладания, на время которой ты начинаешь рвать горло и бить чужие лица, а о том противном скользком состоянии, когда ты больше не в силах сдерживать все действительно мерзкие и унизительные порывы. эти самые порывы делают человека тем существом, которого ненавидят все главные лирические герои эпохи романтизма. я говорю не об импульсивности или прямолинейности, я говорю о компульсивном переедании, о странных, надоедливых и почти комично-неудачных попытках сблизиться, которые ты продолжаешь совершать, о невозможности заставить себя адекватно встать с кровати и сделать кучу правильных вещей, без которых от тебя объективно больше ничего не останется. это та потеря самообладания, когда ты пускаешь все на самотек, а потом где-то посреди ночи осознаешь это и нуждаешься в том, чтобы найти себе подходящего виновного человека. это процесс, во время которого ты становишься все более токсичным для окружающих, и главная твоя задача в любых новых социальных привязанностях - пытаться как можно дольше скрывать свою токсичность, потому на большее ты в данный момент явно не способен. это конечное состояние. дни начинают протекать совсем по-другому, если все происходит именно так.
раньше мне казалось, что пьяный злой подросток, каким я имел право быть четыре года назад, был гораздо симпатичнее в плане свойственной всем подобным персонажам честности и ненависти, но окружающие меня люди все чаще указывают на то, что именно тогда я был гораздо взрослее и рациональнее. и все как один кричат: пей свой сероквель и ходи на терапию, и все бы это было прекрасно и полезно, если бы маленький пугливый хуесос, живущий в какой-то из моих ушных раковин не подсказывал мне, что все это больше не ощущается как симптом или естественное последствие затянувшейся болезни, но как вполне логичные и неизбежные изменения, через которые проходят все взрослеющие люди. просто в моем случае это замечательное превращение не было похоже на глупую сценку из махо-сёдзё с нелепым переодеванием и бодрой кислотной мелодией, но скорее на конвенциональное приспособление к тому существованию, которое привыкли влачить все несчастные члены моей семьи.

@темы: holy! holy! holy!

15:19 

-

a child is nothing without hate
бля, вот мне интересно - а как вообще люди понимают, что в них кто-то влюблен? есть какие-то туториалы, может, курсы специальные вечерние? каждый человек же себя по-разному в такой ситуации проявляет. и то не всегда же все идет согласно одной поведенческой модели, такие чувства в основном ситуативные, а это значит, что субъект меняет способы проявления своих чувств в зависимости от объекта, его/своего окружения, бэкграунда отношений, вот это всё. почему каждый раз когда мне кто-то в каком-то таком дерьме признается, я охуеваю, а все мои знакомые твердят, что это было очевидно и естественно, а я просто что-то там упустил или отрицал опять?

16:06 

-

a child is nothing without hate
я вспоминаю, что несколько лет назад
уже определенно видел что-то такое.
эту явную печать ранней смерти в твоих глазах
не сотрет никакое количество транков и алкоголя.
даже после мороза румяные щеки –
это всего лишь краткосрочная ложь,
румянец пройдет быстрей, чем из сушивока
доставят заказ, и ты в тонкие пальцы возьмешь
палочки. поцелуешь меня сначала,
съешь лапшу с невероятным количеством мидий.
это так странно: мы с тобой уже переспали,
а я все еще хочу тебя видеть.

тесли.

@темы: sheila-

16:03 

-

a child is nothing without hate
по каким-то непонятным причинам я всегда оказываюсь в одном и том же промышленном районе, где на каждом шагу засохшее дерьмо и лужицы то ли портвячка, то ли крови, тебе больно прикасаться к перилам в маршрутке, и поэтому на выходе ты спотыкаешься. больно не столько из-за того, что разодрал колени, а потому что асфальт горячий, и лежать на этом долго невозможно, а если встанешь, то, кажется, еще громче взвоешь.
ближе к ограждению у меня возникает такое ощущение, как будто в желудок вставили напильник, набирается полный рот слюны, и рвоту приходится глотать (или это портвячок или кровь или дерьмо прямо на языке засохло).
ну, ступай.

///

дело - болото, и я - кусок тины. каждое утро просыпаюсь и изо всех сил пытаюсь представить себе, что это фильм кар-вая, и всё закончится вот-вот, у него и хронометраж-то обычно не больше 90 минут. прикинь, едешь, прижатый к стеклу, всё зудит и вибрирует, и ты себе говоришь: "не потный троллейбус, а чунгкингский экспресс, слышишь, блять".
есть вещи, о которых даже ты не могла бы говорить открыто, а я помню тебя до мерзости откровенной. в какой-то момент я говорил, что мой основной источник стыда - это то, о чём мы с тобой разговариваем. чудно, что я половину этих разговоров вряд ли помню.
каждый в состоянии избавиться от того или другого дерьма, которое он сделал, просто для этого нужна правильная концентрация.

///

снилось, что ты купил какую-то странную кубообразную палатку, внутри которой можно было плавать в открытом космосе. и ощущение такое, как будто жирную марку съел - когда не знаешь точно, сколько предметов или живых тел тебя окружает.

///

пять дней назад. от неё ни слова. сижу на остановке и вспоминаю, как мы сели в электричку, вышли на случайной станции и гуляли по какому-то полю, где было много обрубленных белых скал. не уверен, что так мы и сделали в конце концов.

///

сегодня ночью показалось, что произойдет что-то плохое. и если бы в нашу квартиру вошел бы седой человек с заточкой или даже целый наряд полиции, я бы в первую очередь натянул на тебя тот уродливый свитер, который я подарил тебе два года назад. и если бы вдруг что, то я бы сел тебя утешать, я бы стирал с пола и слезы, и кровь, и сперму, и я бы уложил тебя обратно в кровать, чтобы ты и дальше качался на простынях как на поверхности грязной соленой воды.
мы недавно говорили о том, как люди снимают с себя футболку, и ты очень неуверенно смотришь на их тело и думаешь боже мой как же мне тебя жаль, даже если там нет ни одной царапины. ты как будто смотришь на очень уставшего тощего пса.

@темы: в этом посте очень много людей

04:35 

-

a child is nothing without hate
хэдканон номер 83463642
корво, аутсайдер и эмили, живущие на условиях своеобразной оквард пауэр фэмили: маленькое святилище аутсайдера, молчаливо возведенное в тайной комнате джессамины, где эмили с корво иногда проводят вечера; эмили, привыкшая относится к аутсайдеру как к своему надоедливому scary uncle; корво ловит себя на том, что гладит метку так, как остальные люди во время разговора поправляют волосы; аутсайдер, который появляется надолго только два раза, и оба раза он разве что слушает (и только один из них он слушает корво); эмили, которая лет в 13 начинает расспрашивать корво о мужчине, который часто бывал в её детских кошмарах; аутсайдер, который рассказывает ей всё сам, а она внимательно слушает и на следующий день плетёт корво венок из васильков (последняя сентиментальная вещь, которую может позволить себе императрица); корво, который любить может только один раз, а вот избавляться от навязчивого не умеет совсем; эмили, которая учится шутить о том, что корво пора бы уже снять себе с кем-то комнату; корво в ответ закрывается в святилище; аутсайдеру становится забавно; корво угощает эмили первой сигаретой; аутсайдер угощает эмили хорошими, но очень болезненными снами; корво с эмили уезжают в тивию на несколько дней по дипломатическим делам, на корабле он видит во сне аутсайдера; эмили садится на край кровати, поправляет отцу одеяло и спрашивает, был ли это страшный сон; корво отвечает, что нет, и прикладывает метку ко лбу (она жжёт всю оставшуюся ночь); эмили впервые за долгое время называет корво отцом, а потом сразу же сообщает о том, что влюбилась в придворную даму; аутсайдер отмечает, что маленькая императрица слишком часто была свидетелем больного кровавого месива, затеянного мужчинами; корво учится отвечать; у него такое ощущение, что его дразнят; после смерти сэмюэля эмили предлагает корво полный графин и шесть свободных от империи часов; они надеются на компанию; однажды корво напивается до такой степени, что едва выкарабкивается в свою комнату; атусайдер подает ему руку; в свой двадцатый день рождения эмили завтракает с корво, но на всякий случай приказывает поставить на стол ещё один прибор; у них бывают хорошие вечера, когда аутсайдер считает лишним напоминать о своём присутствии; однажды, во время сильного шторма, эмили смеется и спрашивает, каково корво было влюбляться в то, что приходит так же редко, как эти волны; соколов рисует эмили много портретов, на которых она всегда смотрит куда-то в сторону; однажды корво целует метку; практически ничего не обсуждается окончательно; никто из них не принимает в этом непосредственного участия; им вообще периодически кажется, что они всё это для себя придумали; оно всё равно существует.
это всё должно было быть в шутку но я слишком фрустрирую по поводу непосредственного написания чего-либо

"my dear corvo..the years are long, but it’s always good to see a familiar face".


@темы: drunken whaler

00:40 

-

a child is nothing without hate
последний месяц был густо сварен на куске рутинного мыла, которое вроде и делает руки мягче, но как их после этого сжимать в кулаки. эти две с половиной комнаты - уютное пастбище трёх затравленных животных. мог бы сказать, что насмерть, и не ошибся бы; нам бы всем лежать на обочине м-06 с распростёртыми лапками, а наши желудки должны пузыриться от гнили и гнева. я боюсь каждого выпотрошенного утра, когда я просыпаюсь и понимаю, что ничего, в сущности, не произошло. мы все сосредотачиваемся на учёбе или долгах по квартплате, мы договариваемся о пьянках так, как договариваются о родительском собрании. все эти штуки о "навсегда" теперь висят над нашей кроватью грязными кухонными тряпками, и как будто всем вокруг лень их отдёрнуть. действительно, столько людей проходит сквозь нашу комнату, и ни один ещё не заметил, каким мусором пахнет теперь наша общая светлая юность. когда-то я смело бросался в подъезд в четыре часа утра, испытывал ненависть так, как положено всем злым подросткам во всех временах и пространствах, говорил с с. по шесть часов напролёт, и каждое слово было важным, и каждый переломленный луч ночника на его лице был правильным и красивым. сейчас это всё вытекает из меня холодным потом в те же четыре часа утра, когда я тихо качаюсь в одной и той же лодке рядом с таким же холодным телом, и ни у кого уже нет ни малейшего желания бить стёкла и осуждать других. молча смотрим фильм, молча гладим друг друга по затылку, молча сидим с друзьями и давимся правильной пищей. естественное предложение разговора сейчас звучит как дикость, за которую можно дать по челюсти.
оглядываясь назад, я понимаю, сколько вещей я делал неправильно. я высушил эту губку до камня, следовательно, ничего уже не впитаю. ни твоих щенячьих глазок, ни твоей лапы на моём животе. сколько раз я сворачивал нас не на те улицы и говорил не с теми людьми, и не от тех людей слушал слова, когда мог бы просто взяться за горло и кончить всё это до того, как оно кончилось бы само. любая токсичность была бы лучше этого равномерного движения и комплексного питания, лучше бы я никогда не успокоился. однажды шутки ради я начну вываливать из себя детей, носить на себе цветастый халат и варить по утрам капусту, прямо как тётенька, которая в десятом классе выгоняла нас с р. из подъезда. я посмотрю на себя с той стороны порога, пятнадцатилетний и перспективный; я буду кричать, мерзкое чудище, и вряд ли ты от меня избавишься. у меня будут самые злые глаза, и ты это вряд ли вынесешь.

знаешь, и был бы кто-то другой,
наверное остались людьми,
лет через десять уже бы посмеялись,
глядя, как моя собака играет с твоими детьми
без крови, без синяков на запястьях,
без пьяныхглаз твоих,
без злобы, без слов,
без пальцев на шее,
без ссор, без бесконечных волос и
без запаха,
ну и, конечно, без всяких следов

@темы: sheila-

13:05 

-

a child is nothing without hate
я смотрю все эти радужные тайтлы и мне становится жутко грустно из-за того, что я проебал все свои социальные полимеры. я вспоминаю, как ходил с п. на мостик посреди лета и носил ему оладья с шоколадом (пусть я и был тогда, по словам п., очень навязчивым, но помню это всё хорошо и с какой-то совершенно не свойственной мне радостью). я вспоминаю, как мы играли в "эрудита" в парке напротив университета. я помню поездки в польшу и вечно душный общажный номер с какими-то корявыми надписями на потолке, и ромашковые веночки на заправке возле границы, и вечерние посиделки у костра раз в год. было и много всякой мерзости, но я стараюсь как можно тщательнее выкосить её под корни, и от этого мне становится ещё хуже. чёрт знает, о чём я думал, когда делал то, что я делал. почему нельзя сейчас схватить пластиковую формочку с полуприготовленным рисом и гладить всех их по голове?

11:25 

-

a child is nothing without hate
моя внутренняя фрустрация говорит мне прекратить смотреть онеме про спорт целыми днями и начать готовиться к экзаменам, но моё внутреннее авокадо говорит мне, что я неебически смышлёный пацан, и так всё успею. пизжу, конечно, просто рисованные мальчики в гольфах куда лучше князя святослава.
пост начался с отсутствия мотивации, поэтому я добавлю сюда криво слепленный тудулист (блять, это слово выглядит так смешно, если его писать кириллицей; туду, блять, как труба, вшарили????). я знаю, что все их обычно пилять хотя бы в январе, но почему бы и нет, собственно.
- проводить хотя бы четыре часа в день за учёбой;
- прочесть до конца года хотя бы 30 книжек: объём не имеет значения, будь то "улисс" или рассказы хармса, всё считается за одну книгу (стихи я бы вообще в расчёт не брал);
- что-то сделать со своей околокультурной деятельностью, в смысле, я пилю всякие арт-попойки без малейшего представления о том, как именно я их вижу???
- подтянуть матан, если конкретнее, то заниматься им раз в неделю после сдачи экзаменов;
- стабильно ходить к врачу idk;
- написать до конца весны хотя бы ещё шесть стихов (знаю, что люди всё ещё верят в концепцию вдохновения, но я рассматриваю накопление эмоционального материала и техническую сторону вопроса как два совершенно раздельных этапа, в котором один требует правильного наблюдения, а другой - объёмной работы);
- адекватно освоить иллюстратор, да и в принципе лечь на дно с книгами по дизайну;
временных рамок не ставлю. а зря.
в принципе, список слишком короткий и какой-то ободранный, но я понятия не имею, что ещё может меня беспокоить. ради приличия добавлю, что слово "какао" с недавних пор воспринимается моим мозгом как японское имя.

12:25 

-

a child is nothing without hate
получается, мои родители жили в шестидесятых. интересно, сколько ненависти было тогда? мама рассказывает, как мой дедушка никогда не состоял в партии, и как он умер, будучи твёрдо уверенным в том, что я рожусь мальчиком. папа не хочет признаваться, как умер мой второй дедушка, но они что-то не успели всё-таки, что-то же точно они не успели. когда я представляю себе, как будет умирать моя семья, я боюсь, что им уже никогда не сделать такое количество грустных вещей. как будто они всю свою жизнь тыкали пластиковой соломинкой в мироздание и пытались высосать оттуда всё самое пугающее, а потом всю жизнь носили во рту, противясь проглотить и считая неприличным сплюнуть. как если бы вся жизнь - это кабинет стоматолога и вечно ноющий нерв, и невозможность корректно оплатить анестезию. я боюсь, что в самый последний момент, граничащий с самым последним гниением, они пожалеют, что не успели возненавидеть, допустим, какой-то определённый сорт персиков, что недостаточно жалели наших соседей, что недостаточно били бутылок. когда человек начинает жить своей жизнью в пятьдесят лет, он боится расковырять что-то такое, от чего его опытные сверстники всю жизнь бежали. мой папа только сейчас думает о большой чёрной собаке и счастливой семье и огромном достатке, и плачет в подростковых пабах из-за того, что открещивался от всего этого дерьма (разве что кроме собаки), а сейчас сам вливает его в каждый свой завтрак. моя мама только сейчас пожимает руки без страха оторвать их с мясом, и только сейчас начинает смотреть в зеркало без искривлённого рта. они никогда ничего не скрывали, потому что им, собственно, нечего было. это как если бы в эту минуту к ним подбежал какой-то среднестатистический обитатель спального района и попытался бы что-то у них отобрать, а они вывернули бы пустые карманы. я говорю, расскажите мне всё. расскажите мне, как папа вас бил, как мама угрожала папе убить ребёнка (просто ребёнка, я даже не знаю, родился ли он, в самом-то деле), как у мамы болезнь, а у папы долги по обе стороны кредитного счёта, как вы раз в неделю садитесь за один стол (пока никто не видит) и рыдаете, и бьёте стены костяшками. как каждая личная вещь трижды запаяна в пластик и запечатана воском, чтобы никто не успел зафиксировать вас в протоколе. это самое стерильное месиво в мире. это самое мягкое и цветастое болото, которым вы укрывали нас в детстве. летняя ночь 2004-го года, первый раз, когда сжал свои пальцы на чьей-то шее, пустая больничная палата, мама на соседней кушетке, папа с пакетом моих детских рисунков у заляпанной рвотой двери. геометрия комнаты расшатывается как последняя спасательная шлюпка об айсберг. я ничего не знаю. щёлк. если я правильно помню, то бежевый джип моего отца, метель и дорога, мы откуда-то уезжаем, мама поторапливает отца и разворачивает мне платок с бутербродами. я плачу и сам не понимаю, почему.
бабушка со стороны моей матери, моя самая хорошая бабушка в очках и с кудрявыми волосами, которую все оставили в одиночку справляться с мерзостью. я не знаю, как ей одной в этой квартире, или просто не хочу знать. какая хорошая и светлая юность волочится за запахом куриных котлет на кухне, и сколько всего личного иногда говорит прогноз погоды по радио. я сидел на полу и вычерчивал фломастерами дерево, потому что над диваном в гостиной висит картина с деревом. никто в этом доме больше не умеет вязать. я не знаю, плачут ли здесь, но боюсь, что больше не могут. кот отравился местной водой и с его смертью пришлось остаться наедине, это буквально была последняя капля, поэтому бабушка теперь пьёт эту воду с ещё большим усердием, чтобы ей не пришлось больше сталкиваться ни с чем. бабушка среди огромного клуба ваты воспоминаний, и она забивается в уши. к каждой вещи в квартире я прикасался, в одной из этих комнат я всё ещё стою в комбинезоне в цветочек и плачу. здесь я ещё не умел ничего говорить, но уже знал, что, скорее всего, не стоит.
я очень хотел бы переломать соломинку так, чтобы никому ничего не нужно было терпеть.
-
в полночь приходит тревога. приходит как загнанный пёс на деревенской обочине, готовый кусать тебя за пальто, о которые ты вытер сырную булочку из ашана, тревога - это вещи. грязные вещи, острые вещи, ржавые вещи. впалые глазки-булавочки, огромные свисающие куски мяса по бокам, как тряпка над грязной мойкой, сжатый в младенческом отрицании неестественно пухлый маленький рот. каждая складка моей рубашки - это моя любовь к тебе, это лишняя секреция подсознания, я протекаю как кран в нашей старой квартире. и это тревога.
-
это будет огромная пляска. это будет огромная печь.

@темы: holy! holy! holy!

02:16 

-

a child is nothing without hate

последние года два - это корочка, которой покрывается моя кожа. последние месяцев шесть - это попытка содрать эту корочку заново; содрать до такой степени, что рана незаметно начинает гноиться; содрать любым способом и ковыряться любым ножом. когда ты прекращаешь надеяться на собственные возможности, ты раздираешь рубец в ожидании червей, которые прогрызут дырку хотя бы в пространстве, если, не дай бог, не во времени. я продолжаю любить тот факт, что, как любому правильному человеку без перспектив в любой попкультурной истории, мне предоставится утешительная червоточина, которую я буду любить и жаловать так, как не любил и не жаловал ничего. а, собственно, совершал ли я ошибки? я дёргал не того человека за руку? я вступил не в ту кучу дерьма? я однажды заварил какую-то неправильную кашу, которую меня оставили расхлёбывать одного? почему любая ненависть в этом мире мне кажется радостнее того, что мне оставили ощущать? ненависть здесь ни при чём, это рана совершенного иного толка - не ожог, а бумажный порез (о свидетельства и апелляции, о фотографию в паспорте, о письма, которые я писал). красная круглая металлическая коробочка, в которой лежали открытки и чьи-то волосы, сейчас плавится и выжигается в солнечных лучиках, где-то в совсем другом месте, там, где это лучики есть. я отчётливо вижу, как загорается ленточка, которой перевязано "приветы из петербурга!" или "я хотел бы, чтобы ты была здесь". я тоже хотел бы, чтобы здесь что-то было, но явно не ты и не я, и никакой другой исправно функционирующий организм. я хочу правильной участи, режущей и больной. последствия - это самая мерзкая часть любой красивой истории, когда ты хотел бы сказать: "а потом он схватил самую красивую девочку в баре и они уехали на закате", но вместо этого говоришь: "а потом он столкнулся с последствиями". никакого образного мышления, никакой непростительной мерзости, никакого резинового жгута, но очередь в круглосуточное окошко макдональдса в три часа ночи и обплёванная лавочка в сквере напротив памятника. ты можешь сколько-угодно трудиться во благо гностических ценностей, но никогда не наденешь тот сарафан, который носил в пятнадцать и не покуришь под деревом во дворе. мама заметит, ну и не случится ничего. у людей столько всего отвратительного впереди! странно, что обычное течение времени вызывает у меня позывы к такой густой чёрной рвоте.
как будто время - это река, а ты - производственные отходы, и экологи рано или поздно до тебя доберутся. доберутся же наверняка. огромная ржавая машина грядущего марта сплюнет тобой во имя вселенской чистоты и радости.
-
да на тебя больно смотреть, страдалец хуев! какие образы, какие превозмогания?
-
он захлебнулся собственной кровью посреди площади, три часа дня, а он всё вытекает и вытекает. какие теперь последствия?

@темы: holy! holy! holy!

13:01 

-

a child is nothing without hate
это очень длинная и заунывная история о том, как меня отпускает. если собаки прекратили рычать на тебя каждый раз, когда ты проходишь мимо, то они прекратили видеть в тебе еду. если ключи не звенят в карманах, то, возможно, они не будут больше звенеть нигде - закрывай за собой дверь в подъезд, вчера был страшный снегопад. и всё это было бы очень жизнеутверждающе, если бы не хотелось немного поиграться с собой в рыбалку - продеть через горло крюк и бояться, что что-то ты всё-таки выловишь. думаю, что самое рациональное, на что сейчас способен мой мыслительный орган - это не прикасаться к себе так, как не прикасаются к мёртвым животным на обочине.

@темы: holy! holy! holy!

06:36 

-

a child is nothing without hate
почему все самые заунывные и противные вещи в любых человеческих отношениях начинаются с попытки копнуть фундамент? фромм, конечно, сколько-угодно может говорить о том, как человеку хочется уничтожить незнание и отделённость, и всегда запросто можно ткнуть пальцем в любой трактат сартра, где, определяя себя, ты определяешь других, но я бы лучше зациклил нашу первую прогулку и вечно шаркал бы за тобой одними и теми же улицами, ничего не узнавая и никого не определяя. я бы с радостью глотал твою рвоту, но только не решать бы ничего, уж лучше рвота. подарите мне кто-нибудь на день рождения временную петлю, в котором всегда 2013-й.

-

может быть, дело в том, о чем говорил наш общий больной (на ту же букву) товарищ: тебе вечно пятнадцать. я очень люблю тебя за это, и любил тогда. но у меня есть мерзенькое свойство взрослеть, а у тебя каждое лето красивое и странное.

-

идём с марией в пятницу в больницу. в прошлый раз я увидел своего врача и убежал. мария даст мне по лицу, если я проверну такое.

@темы: sheila-

14:59 

a child is nothing without hate
оно было КРАСНЫМ!

не знаю, как смотреть без сожаления на человека, который пытается сделать мне лучше. два с половиной года назад я знал, что любые отношения такого рода надо доводить до мяса, если не до месива. если не получается чистить кожицу аккуратно и слоями, то приходится рвать как целлофановую упаковку. агрессия - это самое честное и сбалансированное состояние, на которое способна моя психика, и так даже врач говорит, поэтому мне периодически нужно сплёвывать комки крови тебе на футболку, иначе нам не о чем разговаривать. я в принципе не знаю, как открывать ещё рот в твоём присутствии, если после этого придётся говорить слова - грустно, в принципе, потому что я раньше был способен не только на это. я помню, как мы вгрызались друг в друга из страха отойти в разные стороны хотя бы на пару метров, а сейчас я даже не уверен в том, что буду вспоминать. есть вещи, которые мне хотелось бы просто совершать. есть трубы, которые надо прорвать. чтобы вызывать в людях что-то, кроме сочувствия, нужно всего лишь облить эту кучку органики водой и крепко схватиться за оголённый провод. я люблю тебя и я хочу, чтобы ты знал это своей челюстью. я люблю тебя в те моменты, когда рука поднимается как нож, а ложится как марлевая повязка. я люблю тебя и моя любовь - это шприц и обваленная штукатурка. таблетки парализуют, и так я люблю тебя тоже.

-

я бы скулил под твоим окном до тех пор, пока у меня не стерлись связки (как стираются на ботинках подошвы). я бы сделал всё, что угодно, лишь бы предотвратить твою старость, я бы сам нашёл тебе девочку получше и одел бы её в свою любимую футболку. 22 декабря 2013-го я валялся на кухонном полу в твоём свитере и боялся трогать тебя кожей к коже, потому что не был уверен в последствиях - я обматывал руки пищевой плёнкой для того, чтобы обнять твои колени (сейчас я понимаю, что это первые тревожные звоночки окр, но тогда я считал себя очень осмотрительной молодой барышней). я знаю, как сильно некоторые особи хотели бы чувствовать твои пальцы в своих отверстиях - я хочу увидеть твои пальцы в розетке. я думаю, однажды я выйду встречать тебя в коридор и увижу там собственное тельце, качающееся на рукаве твоей рубашки.

@темы: sheila-

пожалуйста не танцуйте

главная