• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: holy! holy! holy! (список заголовков)
18:12 

a child is nothing without hate
в последнее время моя потеря концентрации и самообладания достигла какого-то действительно пугающего уровня. и я говорю не о той потере самообладания, на время которой ты начинаешь рвать горло и бить чужие лица, а о том противном скользком состоянии, когда ты больше не в силах сдерживать все действительно мерзкие и унизительные порывы. эти самые порывы делают человека тем существом, которого ненавидят все главные лирические герои эпохи романтизма. я говорю не об импульсивности или прямолинейности, я говорю о компульсивном переедании, о странных, надоедливых и почти комично-неудачных попытках сблизиться, которые ты продолжаешь совершать, о невозможности заставить себя адекватно встать с кровати и сделать кучу правильных вещей, без которых от тебя объективно больше ничего не останется. это та потеря самообладания, когда ты пускаешь все на самотек, а потом где-то посреди ночи осознаешь это и нуждаешься в том, чтобы найти себе подходящего виновного человека. это процесс, во время которого ты становишься все более токсичным для окружающих, и главная твоя задача в любых новых социальных привязанностях - пытаться как можно дольше скрывать свою токсичность, потому на большее ты в данный момент явно не способен. это конечное состояние. дни начинают протекать совсем по-другому, если все происходит именно так.
раньше мне казалось, что пьяный злой подросток, каким я имел право быть четыре года назад, был гораздо симпатичнее в плане свойственной всем подобным персонажам честности и ненависти, но окружающие меня люди все чаще указывают на то, что именно тогда я был гораздо взрослее и рациональнее. и все как один кричат: пей свой сероквель и ходи на терапию, и все бы это было прекрасно и полезно, если бы маленький пугливый хуесос, живущий в какой-то из моих ушных раковин не подсказывал мне, что все это больше не ощущается как симптом или естественное последствие затянувшейся болезни, но как вполне логичные и неизбежные изменения, через которые проходят все взрослеющие люди. просто в моем случае это замечательное превращение не было похоже на глупую сценку из махо-сёдзё с нелепым переодеванием и бодрой кислотной мелодией, но скорее на конвенциональное приспособление к тому существованию, которое привыкли влачить все несчастные члены моей семьи.

@темы: holy! holy! holy!

12:25 

-

a child is nothing without hate
получается, мои родители жили в шестидесятых. интересно, сколько ненависти было тогда? мама рассказывает, как мой дедушка никогда не состоял в партии, и как он умер, будучи твёрдо уверенным в том, что я рожусь мальчиком. папа не хочет признаваться, как умер мой второй дедушка, но они что-то не успели всё-таки, что-то же точно они не успели. когда я представляю себе, как будет умирать моя семья, я боюсь, что им уже никогда не сделать такое количество грустных вещей. как будто они всю свою жизнь тыкали пластиковой соломинкой в мироздание и пытались высосать оттуда всё самое пугающее, а потом всю жизнь носили во рту, противясь проглотить и считая неприличным сплюнуть. как если бы вся жизнь - это кабинет стоматолога и вечно ноющий нерв, и невозможность корректно оплатить анестезию. я боюсь, что в самый последний момент, граничащий с самым последним гниением, они пожалеют, что не успели возненавидеть, допустим, какой-то определённый сорт персиков, что недостаточно жалели наших соседей, что недостаточно били бутылок. когда человек начинает жить своей жизнью в пятьдесят лет, он боится расковырять что-то такое, от чего его опытные сверстники всю жизнь бежали. мой папа только сейчас думает о большой чёрной собаке и счастливой семье и огромном достатке, и плачет в подростковых пабах из-за того, что открещивался от всего этого дерьма (разве что кроме собаки), а сейчас сам вливает его в каждый свой завтрак. моя мама только сейчас пожимает руки без страха оторвать их с мясом, и только сейчас начинает смотреть в зеркало без искривлённого рта. они никогда ничего не скрывали, потому что им, собственно, нечего было. это как если бы в эту минуту к ним подбежал какой-то среднестатистический обитатель спального района и попытался бы что-то у них отобрать, а они вывернули бы пустые карманы. я говорю, расскажите мне всё. расскажите мне, как папа вас бил, как мама угрожала папе убить ребёнка (просто ребёнка, я даже не знаю, родился ли он, в самом-то деле), как у мамы болезнь, а у папы долги по обе стороны кредитного счёта, как вы раз в неделю садитесь за один стол (пока никто не видит) и рыдаете, и бьёте стены костяшками. как каждая личная вещь трижды запаяна в пластик и запечатана воском, чтобы никто не успел зафиксировать вас в протоколе. это самое стерильное месиво в мире. это самое мягкое и цветастое болото, которым вы укрывали нас в детстве. летняя ночь 2004-го года, первый раз, когда сжал свои пальцы на чьей-то шее, пустая больничная палата, мама на соседней кушетке, папа с пакетом моих детских рисунков у заляпанной рвотой двери. геометрия комнаты расшатывается как последняя спасательная шлюпка об айсберг. я ничего не знаю. щёлк. если я правильно помню, то бежевый джип моего отца, метель и дорога, мы откуда-то уезжаем, мама поторапливает отца и разворачивает мне платок с бутербродами. я плачу и сам не понимаю, почему.
бабушка со стороны моей матери, моя самая хорошая бабушка в очках и с кудрявыми волосами, которую все оставили в одиночку справляться с мерзостью. я не знаю, как ей одной в этой квартире, или просто не хочу знать. какая хорошая и светлая юность волочится за запахом куриных котлет на кухне, и сколько всего личного иногда говорит прогноз погоды по радио. я сидел на полу и вычерчивал фломастерами дерево, потому что над диваном в гостиной висит картина с деревом. никто в этом доме больше не умеет вязать. я не знаю, плачут ли здесь, но боюсь, что больше не могут. кот отравился местной водой и с его смертью пришлось остаться наедине, это буквально была последняя капля, поэтому бабушка теперь пьёт эту воду с ещё большим усердием, чтобы ей не пришлось больше сталкиваться ни с чем. бабушка среди огромного клуба ваты воспоминаний, и она забивается в уши. к каждой вещи в квартире я прикасался, в одной из этих комнат я всё ещё стою в комбинезоне в цветочек и плачу. здесь я ещё не умел ничего говорить, но уже знал, что, скорее всего, не стоит.
я очень хотел бы переломать соломинку так, чтобы никому ничего не нужно было терпеть.
-
в полночь приходит тревога. приходит как загнанный пёс на деревенской обочине, готовый кусать тебя за пальто, о которые ты вытер сырную булочку из ашана, тревога - это вещи. грязные вещи, острые вещи, ржавые вещи. впалые глазки-булавочки, огромные свисающие куски мяса по бокам, как тряпка над грязной мойкой, сжатый в младенческом отрицании неестественно пухлый маленький рот. каждая складка моей рубашки - это моя любовь к тебе, это лишняя секреция подсознания, я протекаю как кран в нашей старой квартире. и это тревога.
-
это будет огромная пляска. это будет огромная печь.

@темы: holy! holy! holy!

02:16 

-

a child is nothing without hate

последние года два - это корочка, которой покрывается моя кожа. последние месяцев шесть - это попытка содрать эту корочку заново; содрать до такой степени, что рана незаметно начинает гноиться; содрать любым способом и ковыряться любым ножом. когда ты прекращаешь надеяться на собственные возможности, ты раздираешь рубец в ожидании червей, которые прогрызут дырку хотя бы в пространстве, если, не дай бог, не во времени. я продолжаю любить тот факт, что, как любому правильному человеку без перспектив в любой попкультурной истории, мне предоставится утешительная червоточина, которую я буду любить и жаловать так, как не любил и не жаловал ничего. а, собственно, совершал ли я ошибки? я дёргал не того человека за руку? я вступил не в ту кучу дерьма? я однажды заварил какую-то неправильную кашу, которую меня оставили расхлёбывать одного? почему любая ненависть в этом мире мне кажется радостнее того, что мне оставили ощущать? ненависть здесь ни при чём, это рана совершенного иного толка - не ожог, а бумажный порез (о свидетельства и апелляции, о фотографию в паспорте, о письма, которые я писал). красная круглая металлическая коробочка, в которой лежали открытки и чьи-то волосы, сейчас плавится и выжигается в солнечных лучиках, где-то в совсем другом месте, там, где это лучики есть. я отчётливо вижу, как загорается ленточка, которой перевязано "приветы из петербурга!" или "я хотел бы, чтобы ты была здесь". я тоже хотел бы, чтобы здесь что-то было, но явно не ты и не я, и никакой другой исправно функционирующий организм. я хочу правильной участи, режущей и больной. последствия - это самая мерзкая часть любой красивой истории, когда ты хотел бы сказать: "а потом он схватил самую красивую девочку в баре и они уехали на закате", но вместо этого говоришь: "а потом он столкнулся с последствиями". никакого образного мышления, никакой непростительной мерзости, никакого резинового жгута, но очередь в круглосуточное окошко макдональдса в три часа ночи и обплёванная лавочка в сквере напротив памятника. ты можешь сколько-угодно трудиться во благо гностических ценностей, но никогда не наденешь тот сарафан, который носил в пятнадцать и не покуришь под деревом во дворе. мама заметит, ну и не случится ничего. у людей столько всего отвратительного впереди! странно, что обычное течение времени вызывает у меня позывы к такой густой чёрной рвоте.
как будто время - это река, а ты - производственные отходы, и экологи рано или поздно до тебя доберутся. доберутся же наверняка. огромная ржавая машина грядущего марта сплюнет тобой во имя вселенской чистоты и радости.
-
да на тебя больно смотреть, страдалец хуев! какие образы, какие превозмогания?
-
он захлебнулся собственной кровью посреди площади, три часа дня, а он всё вытекает и вытекает. какие теперь последствия?

@темы: holy! holy! holy!

13:01 

-

a child is nothing without hate
это очень длинная и заунывная история о том, как меня отпускает. если собаки прекратили рычать на тебя каждый раз, когда ты проходишь мимо, то они прекратили видеть в тебе еду. если ключи не звенят в карманах, то, возможно, они не будут больше звенеть нигде - закрывай за собой дверь в подъезд, вчера был страшный снегопад. и всё это было бы очень жизнеутверждающе, если бы не хотелось немного поиграться с собой в рыбалку - продеть через горло крюк и бояться, что что-то ты всё-таки выловишь. думаю, что самое рациональное, на что сейчас способен мой мыслительный орган - это не прикасаться к себе так, как не прикасаются к мёртвым животным на обочине.

@темы: holy! holy! holy!

пожалуйста не танцуйте

главная